Из секретного архива Общества Путешественников во Времени.

Трактат о Бесполезности

Наше устройство — и общественное и личное — полно несовершенств.

Но ничто в природе не бесполезно, даже сама бесполезность.

(Не помню, откуда я это выписал. Из Опытов Монтеня?)

I - II.

В один осенний день 1650 года в 30-40 километрах от Лондона в глухом туманном лесу со мной познакомился житель местной деревушки. От меня он сразу же узнал, что я путешественник во времени, а вот кем был он я узнал не сразу. Первое время мне было известно лишь его имя, его звали Ричардом, и показался он человеком слегка странным. Помимо странности была видна и глубокая меланхолия, которая хоть и не брала на себя слишком много внимания, но была заметна. Ну а его странность проявлялось во многих вещах, о которых я сейчас расскажу. Уже в самом начале нашего знакомства меня смутил факт, что слишком дружелюбно он отнёсся к такому незнакомцу, как я, ещё и утверждавшему, будто бы он «путешественник во времени». Два месяца до этого я блуждал по Англии, пытаясь выйти в люди, найти кого-то, с кем можно было бы безопасно попасть в Лондон, и везде сталкивался с непониманием и людскими суевериями. И бежал я из города в город, из деревни в деревню...

А этот человек уж слишком легко всё принял, и поначалу это много мучало мне голову. Где подозрительность? Ждать ли мне от него какой-то неожиданности? А может, он просто сумасшедший? Когда я спросил его, верит ли он, что я путешественник во времени, он ответил что-то вроде: «Возможно! Но может и нет, для меня это несущественно. Вот знаешь, актёр тоже лжёт публике, когда примеряет на себя разные роли.. Но его ложь - плодовитая метафора, раскрывающую правду правдивей самых правдивых слов! Я вот, например, тоже чувствую себя заблудившимся во времени. И может быть, я даже более заблудившийся, чем ты! Ну ладно, пойдём ко мне домой, попьём сидр...»

Дома за кружкой кислой, терпкой и немного горькой яблочной жидкости Ричард рассказывал об изменившимся Лондоне, о людях в нём, о своей жизни. И с каждой кружкой он будто бы становился всё менее странным и всё более понятным. Я, конечно, рассказчик такой себе, в чём ты скоро убедишься, но может и тебе, уважаемый слушатель и читатель, Ричард станет понятным, если я расскажу, что запомнил и что упомянуть будет к месту? (Ну, твоего ответа я не услышу, так что все-равно расскажу...)

Был наш деревещина когда-то успешным актёром в Лондоне, а его турппа выступала в Глобусе и была любима публикой. Эх, счастливые вроде были времена! Хоть уже и тогда повисли над королевством грозные тучи, уже и тогда в воздухе чувствовалось напряжение, и все понимали: что-то должно будет произойти... Ну а если что-то должно произойти, то оно всегда неизбежно происходит. Грянуло лето 1642 года, началась гражданская война и революция, знаменем которой стало пуританство. Пуритане не желали жить в условиях абсолютной монархии, в то время как английский король желал того всем сердцем, за что потерял свою голову в переносном смысле. Ну и в прямом тоже, ведь его казнили год назад. Ну а пуритане, взяв власть, объявили культурную войну католичеству и монархии. Они смотрели на все гигантские соборы вокруг и не видели в них ничего, кроме пустого расточительства. Чтобы жить духовно чистой жизнью тебе не нужны ни театры, ни архитектура, ни музыка, ни рождество. Всё это излишества, развращающие дущу и отвлекающие от служения Богу, на которую у пуритан, кстати, тоже был особый взгляд: чтобы служить Богу, тебе надо было усердно работать и зарабатывать деньги, и ни в коем случае не тратить излишки на мирские УТЕХИ.

Поэтому театр в Лондоне сразу в этом же 1642 году запретили. Кто-то из актёров ушёл в подполье, многие начали искать себе новые виды деятельности и заработка, и именно среди таких людей и был наш Ричард. Сначала он продавал на рынке оставшийся у него реквизит, но делал это с большим пафосом, пародировал торговцев, отпугивал покупателей, да и его товар большой ценности на самом деле не имел. Потом он за деньги обучал драмматургии, тоже не получилось (не помню, что не так там у него пошло). В конце концов он приехал в свою родную деревню, где по каким-то неведанным причинам решил заняться пчеловодством и продавать мёд под названием «ПЧЕЛИНАЯ СЛИЗЬ», но, к сожалению, Ричард не умел правильно собирать мёд, боялся пчёл и, в конце концов, не выдержал конкуренции. Последнее, что ему оставалось сделать - это окончательно разочароваться в жизни, пойти в местную церквушку учителем латыни для детей и пить сидр по вечерам.

В один день мы опять сидели у него дома, был уже вечер. Подытоживая свой опыт, он сначала пытался свести его к какой-то мудрости, а потом замолчал и с заразительной задумчивостью начал смотреть на кружку сидра. «Люди в Лондоне изменились. Я наблюдаю за ними и иногда совсем не понимаю, о чём они думают и что они чувствуют. А они не понимают, что думаю и чувствую я. Не дай Бог ты делаешь что-то, что не ведёт к зарабатыванию денег или повышению престижа… Они убьют тебя вопросом "зачем?"… И вот я, который всю жизнь играл других, сейчас даже не знаю, что хуже: чувствовать себя лишним обществу из-за того, кто ты есть, или чувствовать себя лишним самому себе от притворства тем, кем ты быть не хочешь?» Сказав это, он перевёл свой очень задумчивый и серьёзной взгляд с сидра на меня, чтобы посмотреть на мою реакцию. Вы не поверите, что случилось, когда он увидел моё серьёзное лицо... Он начал громко надо мной смеяться. И тут я понял, что эта задумчивость и серьёзность была наигранной сценкой! Или же нет?.. Или же она была искренней?! После этого он взял кружку, допил всё содержимое и ушёл в свою берлогу.

Да, это та его странность, о которой я хотел рассказать, которая была заметна с самого начала… Ты никогда не мог сказать, ведёт ли он себя искренне и естественно или разыгрывает перед тобой сценку. С тех пор, как в его жизни закончился театр, вся его жизнь превратилась в театр одного актёра. Если он оговаривается или нелепо подбирает слова - это неслучайно, это он на тебе проверяет свою актёрскую игру. Молясь в церкви, он не молится, а исполняет роль кающегося грешника. Он даже хвастался, что однажды исполнил эту роль так хорошо, что соседи вокруг долго сплетничали и гадали, за какой именно тяжёлый грех он так просил прощения. А за совместынм ужином было интересно наблюдать за каждым его жестом, за тем, как он ел и как держал нож, когда резал мясо — в этом было что-то хоть и наигранное, но необычное. Актёром он был талантливым.

Правда, по мере знакомства с ним, ты начинаешь привыкать к его характеру и необычности, и вскоре возникает ощущение, что всё интересное, что ты мог узнать об этом человеке, всё живое, что в нём было, ты уже узнал, а дальше уже идёт какая-то мертвечина. К моей биографии он совсем не проявлял интереса, как и к окружающему миру. Большинство из того, что он рассказывал — это истории из прошлого, но ему почти нечего было сказать про свою настоящую жизнь. Когда автобиография закончилась, он начал без конца говорить о своей смерти, о чувстве пустоты, о том, что он больше не знает, что делать. Поначалу я, конечно, с пониманием отнёсся, но позже я начал чувствовать, будто бы и я сам пустею от этих разговоров, как и от пребывания тут, и это всё так начало раздражать. Надо было что-то с этим делать. Мне бы в Лондон, ведь именно там мы договорились встретиться с моим коллегой, чтобы вернуться с ним в нашу родную современность. Но одному идти в столицу было опасно, особенно мне.

Не пойми меня неправильно, читатель, я прекрасно понимаю, что для нашего актёра всё произошедшее — это личная и глубокая трагедия. Однако я чувствовал, что Ричард не просто делится своей историей, но каждый раз ожидает от меня подтверждения его страданий и требует жалости к нему. А жалость — иногда необходимое, но часто плохое чувство, ибо заставляет тебя смотреть на человека сверху вниз. И я, стремясь избежать подобного неравенства, неосознанно начал с его меланхолией спорить. Так одним вечером мы сидели у дома и готовили шашлык. Ричард размешивал палкой тлеющие угли, что-то в них рисуя, и, не глядя на меня, начал с полусонным видом воображать сцену:
- Итак, давай ещё раз… Англия, год ТЫЩА шестьсот пятидесятый. Твой корабль сбился с пути времён и занёс тебя в нашу скромную деревушку. Звучит интересно. Мрачновато, но с потенциалом! Интересно, что будет во втором акте.

- Что будет во втором акте… Во втором акте я просто наблюдал, как умный человек хоронит себя заживо.

- Умный человек хоронит себя заживо...

- Да-да! При чём хоронит себя в Богом забытом Эппинге, в сорока километрах от Лондона, где, наверняка, полно подпольных театров! Это всё, что я помню от второго акта… А дальше не смотрел. Так вот… может стоит поехать в Лондон и посмотреть, как развивается сюжет? Лошадки у нас есть.

- Ты прав, умный человек хоронит себя заживо. Но вот только это всё, что умному человеку в эти времена остаётся делать. Умный человек сделал всё, что мог, и что ему позволили обстоятельства. Сам видишь: сцену у меня отняли, а все роли, кроме роли умершего человека, давным-давно сыграны… Это жизненный тупик... Остается только ждать конца... Или может даже не ждать, а самому быстрее всё закончить!

Последнюю фразу он произнёс трагично и резко. Я, не найдя, что сказать, немного пародируя его трагинчый тон, шутливо ответил:

- Быть или не быть!

- Да, да! «Быть или не быть - вот в чём вопрос»! Я не верю, что теперь в моей жизни может хоть что-то измениться... Так зачем вообще жить?

- Жить незачем!

- Или может быть всё-таки есть шанс, что в моей жизни что-то изменится? Но, скорее всего, нет. Всё плохо и пора мириться с концом. Или... Как ты думаешь?

- Знаешь, если бы это было пари, я не стал бы ставить на то, что у тебя что-то изменится. Сам посмотри: с этими проблемами ты живёшь уже сколько... лет восемь? Раз ты выносил это до сих пор, то почему бы не выносить это до конца жизни? Что мешает тебе прожить еще восемь лет, а потом ещё восемь? У тебя явно не все так уж и плохо, как ты говоришь. Кстати, дай-ка сюда сидр!

Я сделал глоток и почувствовал, что его обидел, за что мне немедленно стало стыдно. И мы с ним ненадолго затихли. Я уже хотел было извиниться, но моё внимание поглотила внезапно воцарившаяся вокруг тишина. В моей голове пробежала мысль, что я когда-нибудь (или не когда-нибудь, а очень скоро) умру, а сверчки вокруг всё так же будут стрекотать, а листья всё так же продолжат шелестать. Всё это существует вне меня и когда-нибудь кто-то другой так же внезапно начнёт в это вслушиваться и у него будут такие же ощущения, как у меня сейчас. Значит ли это, что мои ощущения в какой-то степени существуют вне меня? Или, может, являются проявлением чего-то большего, чем я сам? И разве меланхолия Ричарда не шире его самого и не является выражением противоречий этого времени? Тогда почему они понятны и мне? Но я отвлёкся от этого глупого потока мыслей и неожиданно для себя продолжил:

- Знаешь, меня тоже очень часто накатывает понимание того, в какой большой тупик я попал... Моя жизнь в моей современности толкнула меня на экспедиции в забытые человечеством миры, в которых, я думал, есть ответы. Но нет, тут их нельзя найти... Тут можно найти мудрость, но не ответы. И я тоже думаю о самоубийстве. Кто о нём не думает? А тех, кто, на первый взгляд,о нём не думает, достаточно немного потрясти, чтобы обнаружить и у них такие же мысли. Вообще я почему-то чувствую себя по-настоящему живым либо когда всерьез думаю о самоубийстве, либо когда кого-то люблю. Но если хочешь кого-то или что-то любить, то надо держать дисциплину, чтобы внутри не было место грусти и сомнениям. А если хочешь самоубиваться, то нужно тоже держать дисциплину, чтобы внутри не было ни капли надежды. Но, знаешь, эта десциплина требует от тебя так много времени, такой энергии и готовности к риску! Так неужели не лучше потратить эти время и энергию на жизнь, а не на смерть? Рисковать ради жизни, раз уж ты не боишься смерти? Да, это сложно, потому что обстоятельства не дают нам никакой свободы. И часто нам не остаётся ничего, кроме как подчиниться им и позволить изменять нас. Но ведь и мы можем менять обстоятельства тоже. Поэтому когда жизнь не даёт тебе никаких оснований, чтобы делать то, что ты хочешь, только тогда, занимаясь этим вопреки, ты и можешь утвердить себя!

Во время этого монолога мне показалось, что на секунду какие-то из моих слов задели его душу, но, закончив свою речь на жизнеутверждающей ноте, я не увидел никакой реакции в собеседнике. Он всё задумчиво молчал. Я сделал ещё один глоток сидра и постарался либо всё исправить, либо всё ещё больше испортить:

- Ладно, это всё мотивационные речи, к чёрту их! Я очень циничный человек, потому что мне на самом деле просто нужен компаньон в Лондон, а точнее в Саутуарк по личным делам. В Лондоне опасно, я никогда там не был и не ориентируюсь. И я как бы своими речами только мотивирую тебя отправиться со мной... Не хотелось бы, чтобы ты рисковал из-за этого жизнью. Так что, пожалуйста, не слушай меня и думай сам! Но просто для тебя это могло бы быть шансом! Я не говорю, что тебе сейчас обязательно надо рисковать и идти в какой-ниблудь подпольный театр, может сначала просто посмотреть. А может, ты найдёшь себе там другую профессию по душе, не знаю... Но ты вряд ли решишь свою проблему, оставаясь здесь! Поэтому, почему бы нам не отправиться в Лондон?

Мой собеседник тяжело вздохнул и без особого энтузиазма сказал:

- Завтра на рассвете запрягу лошадей. Это первое. Второе: что-то ты сегодня с сидром переборщил, верни-ка мне бутылку.

III - V.

На следющий день Ричард для меня достал с сундука вещи его покойного брата, умершего, как он мне сказал, от бубонной чумы 6 лет назад. Это были тёмно-коричневые бриджи и красные чулки, а так же белая рубашка с очень большим воротником, поверх которой я надел длинный такой же тёмно-коричневый кафтан. На мне эта одежда выглядела очень хорошо, а длинные и мешковатые рукава рубашки в сочетании с короткими рукавами кафтана давали потрясающий эффект.

- Ещё учти, обычно в Лондоне вообще не любят чужаков, таких, как ты. Там даже ирландцев и шотландцев не любят, хоть мы с ними и были подданными одного короля!

- Хорошо.

- И давай, пожалуйста, без сказок о путешествиях во времени. Напомни-ка мне, кто ты и откуда ты?

- Я — француз Артюр Фланьуа, протестантский беженец, приехавший в Англию, чтобы начать новую жизнь. А ты — мой английский проводник. Совсем забыл что ли?

Когда взошло солнце, мы помчались в Лондон. По пути нам открывались фэнтезийные ландшафты, и сама наша деревня издалека приобретала волшебный вид. В лицо мне дул свежий воздух, ещё не испорченный заводами и машинами. Хотя по мере того, как мы приближались к Лондону, я начинал чувствовать дым, испорченные помои, гнилые объедки, и именно они, скорее всего, становились причинами эпидемий. К сожалению, эти запахи органично сочетаются с запахом из моего рта, прямо как сочетаются синтезатор со скрипкой в треке, который вы недавно услышали. Да, я забыл взять с собой в путешествие зубную пасту. Казалось бы, ничего страшного, ведь здесь нормально ходить с таким запахом, но всё же с Лакалют всегда можно быть уверенным в свежести своего дыхания. Его уникальная формула надолго освежает полость рта и защищает от неприятного запаха, даже в самых долгих поездках!

Сначала на горизонте показалась небольшая мельница, одиноко стоящая у нашей тропы. За мельницей пошли большие земельные участки с домами, потом дома начинали появляться всё чаще и превращаться в улицу «Олдерс-гейт», ведущую к воротам в «Сити». Дома были каменные, но стояли вплотную лруг к другу, как стоят где-нибудь в Амстердаме. И уже даже тут было полно дыма, дышать становилось немного тяжеловато, и я начал покашливать. Когда мы заехали в город, Ричард немного обогнал меня, развернулся и полу-шёпотом такой:

- Добро пожаловать в тюрьму под открытым небом!

- Я сейчас задохнусь! Что здесь с воздухом?

- Привыкай! Ты ещё зимой тут не был. Зимой воздух тяжелый, и весь этот дым не улетает ввысь, а оседает здесь, распространяясь по всему городу. Дышать тут невозможно совсем.

- Ну так а что это вообще за дым? Откуда он берётся?

- Это сжигают уголь, а от него идут ядовитые и грязные испарения. Жаль, что алчность небольшого колличества людей наносит ущерб здоровью целому Лондону!

Так мы скакали по окрестностям Лондона к воротам «Олдерс-гейт». Через них мы готовы были заехать в центральную и историческую часть под названием «Лондонский Сити», которая окружена стеной, построенной ещё в III веке римской армией. Для нас с Ричардом желательно было бы не заходить в эту часть вообще, здесь полно офицеров Кромвеля. Ворота, через которые мы въезжали, одновременно были и крепостью для заключенных. Но другого пути y нac не было. Проблема была в том, что весь Лондон разделён рекой Темзой, а наш пункт назначения находится по другую сторону реки. Нужен мост, чтобы пересечь Темзу. А к мосту в Лондоне мы могли бы подобраться лишь через Сити, и по этой причине нам пришлось выбрать именно такой путь. Но на удивление, к нам вообще никто не подходил и возникало ощущение, что на нас не обращали вообще никакого внимания даже простые граждане. Но это мы так думали, хотя как только мы въехали в крепость мне началось казаться, будто бы нас преследует один тип. И я не ошибался, ведь он, вслед за нами, на своей лошади поварачивал с одной улицы на другую, и я всё-время видел его позади нас. Я хотел сказать об этом попутчику, но, боюсь, это бы выдало нас ещё быстрее. Ричард, увидев мою обеспокоенность, подумал, что я боюсь офицеров, и начал рассказывать, что остерегаться стоит не только их. Несмотря на большое колличество офицеров, много людей, чаще всего женщин, могут быть просто похищены торговцами людьми и быть проданными в рабство для разных работ в колониях Америки. Часто похищенными были дети. "Тех, кто подбирает детей на улицах обычно называют Спиритами. Их жертвам придётся работать за океаном в течение нескольких лет, чтобы вернуть назад себе свободу". Некоторые бедняки, оказавшись в долгах, сами продавали себя в рабство... Хотя, даже если они и не решались продавать себя в рабство в Америку, в самой Англии их часто под страхом смерти или тюремного заключения фактически загоняли и загоняют в мануфактуры, где они за нищенскую плату трудятся по 14-18 часов в сутки...

Что можно сказать про сам Лондон и его улицы? Архитектура меня почему-то совсем не впечатлила, ничего необычного в ней мои глаза не увидели. Ещё все улицы пропитаны грязью и конным навозом с соответсвующим запахом (+ добавьте запах дыма). А фасадам не хватало единообразия из-за смешения самых разных зданий. Тут вот стоит одна постройка, которое хочет быть похожей на дворец, а рядом с ней лачуга. Это напомнило мне Москву 21 века, где тоже всё намешено, где средневековые церкви стоят рядом с советскими панельками, которые стоят рядом с уродливыми бизнес-центрами из нулевых, а те на фоне небоскрёбов. Так же по разным уголкам тут всё заставлено какими-то грудами досок или грудами угля или грудами камней, телегами, бочками с пивом, это всё не только портило впечатление, но и очень мешало нам продвигаться. А ведь улицы тут настолько узенькие, что соседи могут пожимать друг другу руки, не выходя из дома! И наши лошади поэтому не везде могли пройти, и мы потсоянно шли более длинным путём, выезжая на более широкие улицы, пока, наконец, мы не выбрались на улицу Чипсайд, которая была достаточно широкой. Это была главная торговая улица города. После мы свернули на Фиш-Стрит-Хилл, а оттуда мы легко и быстро могли выйти на мост, если бы не наш преследователь...

Но сначала закончим про Лондон. На самом деле ни сам город, ни его архитектура большого впечатления у меня не оставили, однако я был очень впечатлён оживленной деятельностью вокруг и огромным скоплением всевозможных ремёсел. Возникло странное ощущение, которого не было в деревне, и оно показалось мне одновременно новым и знакомым. Мы идём по улицам и нам попадаются разные люди. Я смотрел в окна разных зданий и видел, как внутри делают что-то интересное. Тут работает кузнец, там священник жалуется на упадок нравов и читает проповеди, а рядом ремесленники. Проходишь мимо мануфактуры и видишь, что тут шьют женщины, а тут производят лён и шёлк, а там его красят. Вся экономика происходит не у тебя за спиной, а на твоих глазах, и ты сам видишь, что и как люди делают. Внутренне я будто отчуждаюсь от непосредственной реальности передо мной, чтобы взглянуть на неё в более широком масштабе, в её целостности. И возникает чувство, будто ты смотришь на картину Брейгеля.

Что испытывал Ричард сказать трудно. Благодаря моим вопросам он мог заново взглянуть на Лондон со стороны. По взгляду, который мой проводник носил на своём лице, можно было сказать: он чувствует ко всему вокруг неприязнь от того, что не может здесь найти себе места. А вообще он отвечал на мои вопросы, много рассказывал про город и разные здания, приправляя это циничными шутками, но мог резко замолчать, потому что в этот момент славливает свой вьетнамский флешбек. Мог и резко начать рассказывать истории:

- Смотри, смотри, видишь эту женщину?

- Да, а что с ней?

- Ах, не важно. Видишь это здание? Года два назад тут была таверна, именно в ней мы и услышали ту историю о лодочнике из Шедуэлла!

- Это который продал своего сына в Америку?

- Да, тот самый. Не только своего сына, но ещё какого-то мальчугана похитил и тоже продал капитану.

- А это вообще легально у вас?

- Что? Продажа детей? Или похищение людей? Всё легально, если знать, кому заплатить. Всё легально, кроме театра! Театр — это аморально!

В последние пару дней в деревне нам почти не о чем было с ним разговаривать, а тут вокруг нас хотя бы что-то происходит, и на ходу возникают небольшие темы. Даже если это какие-то мелочи, разговаривать о них интересно. Так что в Лондоне он и правда начал казаться чуть более живеньким.

Перед тем как покинуть Фиш-Стрит-Хилл, Ричард почему-то обернулся. Тут его лицо резко стало тупым, и он тяжело вздохнул, когда увидел нашего преследователя, направлявшегося прямо к нам и смотрящего Ричарду прямо в глаза. Выглядел незнакомец очень опрятно и дорого, запах духов можно было почувствовать за несколько метров, а на его лице стояла педантичная гримасса. Он улыбался, но улыбался очень неестественно, брови и глаза у него были серьёзны. В целом такая мимика выглядела так, будто он испытывает физическую боль. Видя, что этот человек приближается именно к Ричарду, я со своей лошадью немного отдалился и наблюдал за происходящим со стороны.

- Ричард, неужели это ты? Сколько лет, сколько зим! Тебя, конечно, в таких лохмотьях и не узнать!

- Да и тебя тоже, Джейкоб. Что это за бесвкусный костюм? Мельчаешь!

- Мельчаю. А мог бы разбогатеть на продаже твоего мёда, снабжая им всю Англию!

- Да и не только Англию, а ещё и Францию, Голландию, Германию и Испанию.

- Ух-ты. Это, наверное, большой труд собирать так много мёда и параллельно работать учителем латыни за гроши!

- И не говори! Между мёдом и латынью мне надо успевать переобуваться с такой же скоростью, с какой вчерашний подданный короля начинают служить Кромвелю.

- А вот ты зря смеёшься надо мной, Ричард. Если бы пошёл моей дорогой, мог бы избежать позорной бедности. Я, собственно, почему к тебе подошёл-то сейчас? Потому что хочу тебе помочь! Марчмонт летом открыл республиканскую газету «Mercurius Politicus». Может слышал что-нибудь? Хотя разумеется, не слышал. Очень солидная газета, очень полезная для всех нас. Я там один из главных редакторов. Нам сейчас нужны тискальщики и наборщики. Платят хорошо. Думаю, в дальнейшем у тебя будут все шансы подняться и повыше.

- Хм... Находясь в позорной бедности над таким предложением можно и подумать.

- Я не против. Тебе хватит двух дней?

- Двух дней и двух бутылок сидра хватит.

- А это кто с тобой? Твой собутыльник?

- Это мой французский друг Артюр Фля... Флю... Фле...

Оба начали направляться ко мне. Дружок Ричарда что-то спросил меня на французском. Испугавшись, что он хорошо его знает, и что это может меня скомпрометировать, я ответил что-то на выдуманном немецком (на самом деле я прорекламировал лакалют).

- Какой же он французский друг, Ричард? Он же голландец! Эх, Ричард... У тебя серьёзные проблемы с алкоголем, я тебе так скажу. Если ты не возьмёшь себя в руки, то пойдёшь по той же дорожке, как твой пьяница-брат. И кончишь так же. А поскольку ты в своей семье последний, то за тебя уже некому будет спасать фамильную честь и некому будет выдумывать сказки про смерть от бубонной чумы. Не так ли?

- Всё так.

- Сегодня и завтра буду ждать тебя у себя дома. Помнишь же где я живу?

- Конечно помню. Никогда не забывал и никогда не забуду.

Джейкоб кивнул, показал прощальный жест нам обоим и исчез. Ричард посмотрел на меня и сказал:

- А если вдруг забуду, то буду искать его либо в борделе, либо в протестантской церкви.

Мы продолжили путь и вышли на большой и широкий мост. С него можно было наблюдать великолепную картину, как тысячи, если не мириады, кораблей расположились у берегов по всей ширине Темзы.

- Знаешь, после того, как закрылся театр я так долго пытался найти для себя опору в этом городе. Я знаю эту его газету... Может быть это глупая мысль, но как будто сейчас у меня появился шанс. Но...

- Ну вот видишь! Вчера ты говорил о самоубийстве, а сегодня у тебя есть шанс! Тебе стоило просто сдвинуться с места, и удача уже оказалась на твоей стороне! Иногда жизнь меняется очень просто. Ну а насчёт твоего противного дружка не перживай. Думаю, его просто надо будет перетерпеть.

- Нет, ты не понимаешь, проблема не только в противных дружках! Дело в том, что я буду служить власти, которая меня и убила! А это позор! Это позор для меня! Это против моих принципов! Но, с другой стороны, что толку от моих принципов, если ни меня, ни мои принципы уже никто не воспринимает всерьёз? Для кого они существуют? Их начнут воспринимать всерьёз только если я их нарушу, понимаешь парадокс? То, что позор для меня — для общества предмет гордости, и наоборот. То, что полезно для меня — для общества бесполезно, и наоборот. В эти времена полезность почему-то раздваивается на внутреннюю и внешнюю. И чёрт его знает, какую выбрать. А может и не надо выбирать, а просто делать то, что не можешь не делать... Ну ладно, пойдём уже дальше.

VI.

Когда мы добрались до Саутуарка, мы зашли в первую попавшуюся таверну. Вышли. Зашли во вторую попавшуюся таверну. Вышли. Вернулись в первую. Внутри распологалось несколько столов, вокруг каждого из которых собралась своя компания. Стульев на всех не хватало, и большинство гостей пили стоя. В воздухе царил запах гнилого дерева и тяжёлого перегара. Ах, запах детства!

Вокруг не было ни бара, ни места, куда можно подойти. Поэтому мы просто зашли и стояли, наблюдая за картиной и ожидая, пока к нам кто-нибудь подойдёт.Ричард вдруг спросил:

- Интересно, кто из них хозяин заведения? Так много народу, глаза разбегаются..

- Дышать дымом, если честно, было поприятней.

- Ищи глазами наименее пьяного в этой толпе! Это, скорее всего, будет хозяин, у которого можно будет заказать пару кружек!

Внезапно сзади нас появился парнишка:

- Чем служить, добрые господа? Эль у нас крепкий, вино французское, сидр деревенский.

- Да устали мы от этого деревнского сидра! Эль давай наливай! Две кружки!

- Эль, две кружки, сейчас вернусь...

- Постой! А можно не ждать, а сразу оплатить?

Но этот паренёк успел скрыться в тёмном проходе, ведущем в подвал. С него он вернулся уже с глиняным горшком и двумя деревянными кружками. Ричард с чуть более злобной интонацией повторил вопрос:

- Ну так что? Можно не ждать, а сразу оплатить?

- А чего вам ждать? Конечно оплачивайте! Две кружки - 450 рублей! Вам чек нужен будет?

- Какой чек? Какие рубли? Мы в XVII веке, в Лондоне! За языком следи, пожалуйста!

- Ах, да, точно, виноват! Забылся, бывает. Две кружки обойдутся вам в один медный пенни.

Ричард достал из складок своего камзола карту Альфа-банка, и, найдя привязанный верёвками к деревянному столбу терминал, уверенно приложил к нему карту. Звук оплаты.

- Прошло, - по-деловому промолвил Ричард, параллельно забирая кружки у парня, - жалко, что кэшбек всего полпроцента, грабёж!

Мы нашли более-менее свободный стол. У него собрались несколько мелких торговцев, полустарый моряк и какой-то неизвестный алкаш (как позже выяснилось, это и был хозяин). Ричард, используя свой актёрский талант, очень ловко, умело, стильно и модно рассказал им нашу легенду, но её никто не хотел слушать. Все ждали представления.

К углу, свободному от столов, подошли актёры, среди которых были и женщины. Началась пьесса про Пирама и Фисба. По сюжету это была комедийная пародия на Ромео и Джульету, которую как бы не очень умело должны были пытаться сыграть ремесленники, и всё это создавало комический эффект. Меня, человека 21-ого века, к сожалению, ни комедии Аристофана, ни комедии Шекспира не вызывают смех. Но вся таверна смеялась, а Ричард был в восторге. После завершения он подбежал к актёрам и начал с ними разговаривать, оставив меня одного у стола с неизвестными людьми. Стараясь не смешиваться с ними и при этом не смешиваться с актерами, я встал со стола и просто ходил взад-вперёд, подслуживая театральный коллектив, в который Ричард очень быстро влился. Эти люди все вместе о чём-то шутили, Ричард иногда показывал свои актёрские фокусы и всех учил их выполнять, советовал как лучше отыгрывать увиденные сцены. Прошло уже около полтора часа, мне надо было уходить.

- Ну что, Ричард, пойдёшь ли ты завтра к Джейкобу?

Ричард в ответ улыбнулся, и эта его улыбка говорила сама за себя:

- Да я и не собирался. А тут работка хорошая нашлась! А ты? Уже уходишь?

- Да, мне пора идти. Вечереет.

Ричард молча покивал головой и задумчиво отпустил глаза вниз.

- Ну ладно, Ричард. Был рад знакоству. Спасибо тебе за интересные истории, вкусное мясо и за то, что помог мне до сюда добраться!

- Cпасибо и тебе. Удачной дороги! Счастливого тебе пути! Но, думаю, тебе стоит поторопиться. Мне кажется, наш с тобой читатель ужасно устал от чтения этой дряни. Поэтому нам нужна резкая и сомнительная концовка, как будто автору самому было лень её расписывть.

- Да

Я вышел из таверны на свежий воздух, где уже ожидал меня мой коллега Майк Маркум.

- Привет. Куда дальше? — спросил я.

- Не знаю, я устал. Предлагаю сначала к 28-ому июня 2009-ого. Заскочим к Стивену Хокингу на вечеринку для путешественников во времени.

- Нет. Некоторые файлы, выпущенные в нашем родном 2026, говорят, что неспроста никто не пришёл на ту вечеринку! Давай лучше скипнем её и направимся сразу в наш родной 2026! Мне есть, что рассказать современникам.

- Не понимаю, о чём ты. Но давай в 2026.

Мне очень повезло с коллегой, он хорошо разбирается в технологии машины времени и любит подготавливать её к запуску без посторонней помощи. Чем он и занимался, пока я молча сидел на своём кресле в кабине нашей машины, наблюдая вдалеке Лондон. Хорошее место для размышлений. А размышляо я вот над чем... Ричард говорил, что его полезность разделилась на внутреннюю и внешнюю. Но разве он бесполезен обществу как актёр? И разве так бесполезна внутренняя полезность?

У врача тоже есть внутренняя полезность – лечить людей, но чтобы он был мотивирован лечить, он должен получать за это деньги. Но тут ловушка! Врачу не всегда будет выгодно делать людей здоровыми, поскольку, став полностью здоровыми, его пациенты перестанут возвращаться к нему, и он будет получать меньше денег. Чем честнее врач, тем он хуже? И снова полезность раздваивается!

Майк закончил приготовления, сел в кресло и запустил двигатель. Вот-вот и мы отправимся в наш многострадальный XXI век с войнами, безумием, с безразличием людей друг к другу, доходящим порою до поистине наркотической нечувствительности к жизни... Могу ли я сделать для своего века нечто большее, чем отражать моральное разложение внутри и снаружи?.. Как быть, если я сознательно хочу делать что-то полезное для мира? Истинная полезность подразумевает, что мы своею деятельностью стремимся удовлетворить потребности других людей, но каковы эти потребности? Если все мы отказываемся от своих внутренних потребностей ради "полезности" "обществу", ради того, чтобы к нему адаптироваться, то чьи потребности мы своей "полезностью" удовлетворяем? И действительно ли мы тогда так полезны и нужны друг другу?